Под эвкалиптами подлесок не растет, и на крутом склоне расселины старик разбил ульи, десятка два белых деревянных колод. Здесь же обнаружился и он сам – в шляпе и накидке от пчел похожий на ребенка во взрослой одежде. Однако расхаживал он там довольно бойко – я хочу сказать, для своих ста с лишком лет. Так и снует между ульями – из одного вынет рамку, тронет перчаткой, другой пнет, третьему погрозит пальцем – и, бьюсь об заклад, хотя лица за шляпой не видел, говорит без умолку. Том говорит со всеми: с людьми, сам с собой, с деревьями, с собаками, с небом, с рыбой на тарелке, с камнем, о который споткнулся… и, разумеется, с пчелами. Он задвинул рамку на место и огляделся во внезапной тревоге. Заметил меня и помахал рукой. Я подошел, и Том снова занялся ульями, а я смотрел, как он шагает – коленные чашечки ходят ходуном. И руки в длинных рукавах мотаются, чисто плети – надо думать, для равновесия.

– Не подходи к ульям, зажалят.

– Тебя ведь не жалят.

Он снял шляпу и отогнал пчелу к улью:

– Меня и жалить-то теперь некуда. Да они и не будут: знают, лапушки, кто за ними ходит.

Мы отошли от ульев. Седые стариковские волосы развевались на ветру, и мне казалось, что они сливаются с облаками. Борода заправлена под рубаху. Туман поднимался, образуя потоки облаков. Том потер покрытую веснушками лысину:

– Пойдем, Генри. От холода пчелки совсем рехнулись. Ты бы слышал, что за чушь болтают. Как окуренные. Чайку выпьешь?

– Обязательно.

(У Тома чай такой крепкий – выпил и почти сыт.)

– Уроки выучил?

– А то. Слыхал, покойника волнами выбросило?

– Я ходил смотреть. К северу от устья. Похоже, японец. Мы закопали его за кладбищем, где они все.

– По-твоему, что с ним приключилось?

– Ну… – Мы свернули к дому. – Кто-то его застрелил. Я открыл рот, Том хохотнул:

– Полагаю, за попытку посетить Соединенные Штаты Америки. Однако Соединенные Штаты Америки закрыты для посещения.