Диего не отпрянул, не взвыл от боли. Гарью тоже не пахло. В пещере сделалось в сотни раз светлее, чем прежде, а с ним как будто ничего не случилось. Что ж, может, он и не наврал про тенистые деревья. Я внимательно смотрела; он опустился на колени возле солнечной колонны и застыл, разглядывая свет. Похоже, с ним все нормально… вот только кожа словно чуть изменилась. Она мерцала… или это оседающие песчинки танцевали на свету? Мне даже показалось, будто Диего чуточку светится.

А может, это не пыль? Может, он горит? Может, ему еще не больно, и он опомнится слишком поздно…

Шли секунды; мы по-прежнему, замерев, таращились на дневной свет.

Потом Диего сделал такой естественный и одновременно совершенно немыслимый жест — поднял руку ладонью вверх и протянул к свету.

Я рванулась к нему быстрее, чем успела подумать (а это, между прочим, дико быстро). Быстрее, чем когда-либо прежде.

Я отшвырнула Диего к дальнему своду наполовину засыпанной землей пещеры прежде, чем он успел вытянуть руку до конца и подставить кожу под свет.

Комната вдруг озарилась, а моей ноге стало тепло — тут же я поняла, что места нам обоим не хватит и я смогу прижать Диего к стене, только коснувшись солнечного луча.

— Бри! — выдохнул он.

Я вздрогнула и откатилась от него к стене. Все заняло меньше секунды, и это долгое время я ждала, когда же меня настигнет боль. Когда вспыхнут искры, когда займется пламя… как в ту ночь, когда я повстречалась с ней, только еще быстрее…

Ослепительная вспышка света погасла. Пещеру освещала лишь солнечная колонна.

Я взглянула на Диего: он с изумлением смотрел на меня. Совершенно неподвижный — явный признак тревоги. Мне хотелось посмотреть на собственную ногу, но было страшно увидеть, что там осталось. Это ведь происходит иначе, не так, как в тот раз, когда Джен оторвала мне руку, хотя тогда было больнее. Это не исправишь.