Она попыталась перестать трястись, но ничего не могла с этим поделать. Дамон посмотрел на нее сверху вниз и с совершенно серьезным лицом попытался снять пиджак. Елена поспешно остановила его:

— Нет-нет! Просто иди… то есть лети, а я буду висеть.

— И следить за низко летящими чайками, — Дамон говорил серьезно, но в углах рта пряталась усмешка. Елена попыталась отвернуться, чтобы не засмеяться.

— Итак, когда же ты решил, что можно швырять людей на машины? — поинтересовалась она.

— Совсем недавно. Это было непросто, как и полет. А ты знаешь, что я люблю непростые задачи.

Он смотрел на нее сверху черными-черными глазами; их ресницы были очень длинными, и казалось несправедливым, что они достались парню. Елена чувствовала себя легкой, как пушинка одуванчика, но голова все еще кружилась, как будто она выпила.

Стало намного теплее, и девушка догадалась, что Дамон заключил ее в свою теплую ауру. Дело было не в температуре, а в остром пьянящем ощущении близости; он вобрал ее в себя, ее глаза, и лицо, и волосы, плавающие вокруг плеч облаком золота. Елена покраснела. Она почти слышала его мысли, от которых на ее бледном лице выступил розовый румянец.

Румянец был непроизвольной физической реакцией на тепло и близость, но одновременно она почувствовала и эмоциональную реакцию — благодарность за этот его поступок и признательность за его поступки вообще. Сегодня он спас ей жизнь, если она что-то понимала в вампирах, одержимых малахами Шиничи, вампирах-убийцах. Она не могла даже представить, что бы они с ней сделали, да и не хотела об этом думать. Она просто радовалась тому, что Дамой оказался достаточно умен и безжалостен, чтобы избавиться от них, пока они не добрались до нее.

Чтобы не заметить, насколько великолепен Дамон, надо быть слепой и полной дурой. Конечно, после того как Елена дважды умерла, Дамок не производил на нее такого впечатления, как на других девушек, но факт оставался фактом, грустил ли Дамон или улыбался искренней улыбкой, приберегаемой специально для нее.