Потом наступает долгожданная прохлада, и восхитительная минута – еще не вечер, уже не день – окрашивает мир в прохладные тона. Потом очень быстро сгущаются сумерки – легкие, розово-лиловые; и розово-серый гранит замковых стен растворяется в этих сумеречных тонах, тает, парит в воздухе, клубится, – и собственный дом в этот миг всегда кажется Иллари томительно незнакомым и прекрасным. Ради этого стоит час – другой потерпеть Бахту и его кошку. К тому же белый город и днем небезопасен, а вечером – тем более. Кошелек, руку или голову здесь отрежут с равной и ошеломляющей легкостью. Зато сознание опасности заставляет взгляд еще более жадно впиваться в каждую мелочь. А уж если кто привяжется, возникает великолепная возможность подраться, а то и пустить в ход оружие. Ради саднящей боли в разбитых губах и содранных костяшках пальцев, ради чудесного чувства силы и уверенности тоже можно потерпеть излияния Бахту. Хорошая драка того стоит! Молодость и красота, сила и веселье, и грустные стихи сами слетают со смеющихся губ: «Станут синие камни синей волной… станут белые стены белой пеной…». Иллари задумался, подыскивая сквозную рифму, чуть ослабил повод, прожилки в камне задвигались, мостовая и вправду заплескалась перед его мысленным взором, реальность потихоньку начала исчезать, заволакиваясь золотой пылью: «…станут белые стены белой пеной…». И тут посреди строки чья-то рука высунулась из потоков света, что есть силы вцепилась в Иллари и дернула. Иллари из седла не вылетел, но, естественно, накренился. Когда он восстановил равновесие, опасность миновала: шарик, нацеленный из самострела ему в висок, пролетел мимо.

– Очень мило! – обрадовался Иллари, быстро выбрал из своих запасов шарик поувесистей и метнул его в незадачливого бандита, даже не прибегнув к помощи самострела. Бандит выругался и упал. Его товарищи попытались выместить на Иллари его неудачу, но Иллари очень доходчиво объяснил им, что если бандиту так уж хотелось испытать свою меткость, следовало выбрать другую мишень.