Я принялся рисовать ее лицо, с фотографической точностью выписывая каждую деталь. Причем работал с удвоенной быстротой, как делал всегда, когда трудился над темной картиной. Все шло просто замечательно. Слой за слоем я накладывал краски: плотные, густые и сияющие. Кисть легко и свободно скользила по холсту, являя взору ее ослепительные черты.

Тело, конечно, я писал по памяти: чуть великоватую для ее хрупкой фигуры грудь; маленькие нежно-розовые соски; редкие дымчатые волосы на лобке — не более чем размытый треугольник внизу живота.

Естественно, в картине были неточности. Но основной акцент я сделал на ее лице — лице девушки с характером. Я рисовал ее покатые плечи, точеные лодыжки, воссоздавая их в памяти, вспоминая свои прикосновения и поцелуи.

И это помогало мне творить чудеса.

Около двенадцати я уже практически завершил работу над огромным полотном, где она была изображена сидящей на лошадке. Я был настолько возбужден, что периодически отвлекался на то, чтобы попить кофе, закурить сигарету, походить по дому. К двум часам дня я дописал уже мелкие детали. Лошадка получилась очень похожей. Мне удалось передать резную гриву, раздувающиеся ноздри, уздечку с цветными камешками и облупившейся золотой краской.

Картина была завершена, полностью завершена. Как и все мои работы, она отличалась фотографической точностью. Белинда, сидящая в тусклом, бронзовом рембрандтовском свете: призрачная, но очень реальная, хотя и написанная в слегка стилизованной манере при бережном сохранении каждой детали.

Я не стал бы ничего менять, даже если бы она прямо сейчас вошла в комнату и начала позировать мне обнаженной. Все было как надо. Это действительно Белинда — маленькая девочка, которая дважды занималась со мной любовью, очевидно, потому что ей так захотелось. Белинда, сидевшая обнаженной на лошадке, смотревшая на меня в упор и спрашивавшая: «Отчего ты чувствуешь себя таким виноватым?»