— Бабский бред.
— И еще я рассчитываю, что ты запишешь все, как писатель.
— То есть?
— Аккуратно и не тем языком, что вульгарные бездельники. Так, чтобы я поняла и порадовалась.
— Теперь ты хочешь получать наслаждение еще и от духа?
— Ты стал учителем не просто так!
— Какое вознаграждение я получу?
— Мое влагалище в конце каждой главы.
— Ты не боишься, что я раскрою твою историю?
— Нет, я держу тебя за член. Ты не посмеешь нарушить закон Аллаха и публично признаться, что спал с женщиной без благословения имама. Ты мой наставник, больше, чем кто-либо до тебя, и ты знаешь божественную силу слов.
Я почувствовала, что его член обмякает, и услышала, как он вдруг произнес ту же самую фразу, что повторял мой покойный муж:«Нет другой такой причины для раздора мужчин, как женщины».
— Ах да! Вот и он тоже!
Он рассмеялся. И я рассказала.
***
Каждый раз, когда Садек бил меня, его слюна брызгала, как сильный дождь, текла густо и обильно, вытекала, как грязная вода из водостока, бежала к складкам, надувалась бугорками, пропитывала его бороду, одновременно с его словами, всегда одними и теми же, которые я выучила наизусть. Слова, которые били по моей голове так же сильно, как и удары. Он выплевывал их в том же ритме, что и бил плетью, твердо держа ее в правой руке, никогда в левой, это был харам (недозволенное): «Пророк сказал: я не оставлю после себя большей причины для раздора мужчин, чем женщины, и он прав!» Это была одна и та же фраза, одна и навсегда. И ты прав, если думаешь, что она была предвестием войны для меня, хоть я никогда не читала ни Пророка, ни Коран. С первым слогом — и с первой слюной — я была готова. Клянусь Пророком, ты этого не избежишь — он мог в этом поклясться. Я защищала только лицо и голову, открывая остальное — грудь, спину, руки, ягодицы — ненависти и презрению. Но я пыталась понять. Заставляла работать рассудок, пока кровоточила моя кожа. Я была необразованной затворницей, но в моей маленькой голове пыталась докопаться до причин, которые стоили мне этих плетей и слов.