Я разрезал время - оно не было против, его вообще не было. Никогда. Не для всех, только для меня.

Я забыт - этим и грешен. У меня есть одна причина любить тебя - я забыт. Тобой.

Снова джаз. Его молоко уже скисло - обнадеживает. Бред. Нет?

Память забирает себе всё, что я надеялся оставить себе. Память, память.

Ты спасёшь меня? Я так и знал. Жаль.

Пластинка всё крутится, кто-то божественно-скрипящими когтями выцарапывает на ней мою любовь.

Остановилась - тоже жаль...

Ночь продолжалась. Её мне не жаль. Я вернулся к реальности, вернулся точно таким же, каким покидал её. За окном снова лил эпилептик-дождь. Он разбивался об окна, а струи шептались о чем-то, о чём-то грешном.

Дождь. Дрожь. Дробь. Скорбь.

Залитые дождем вперемешку со слезами обрывки ушедшего не исчезли - они вечно со мной, вечно делают мне больно. Прогретые солнцем и недолгим ожиданием призрачного счастья они до сих пор пытаются оцарапать хрупкую плёнку реальности. Все дни моего недолгого, но несомненного счастья со смертью своей переместились в другой мир, в другое измерение, где им было приготовлено другое - бессмертие. Они ушли из реального, но остались со мной, в моей памяти, и я вспоминал их, подтверждая их вечность.

17.

Я подошёл к окну, стал смотреть, как капли, заставляя стекло оставлять на себе их следы, влажные и расползающиеся вскоре, стекали в другие капли, как мои слёзы стекали к губам, и не заметил, как Регги появилась возле меня. Я был настолько вовлечён в эту игру капель и моих ассоциаций, что автоматически исключил то, что могло быть что-то и вне меня, и я не заметил, как Регги подошла ко мне, я не заметил, как она подходила. В итоге остался только неожиданный её голос, заполнивший всё, содержавшее нас, прозвучавший так, что нельзя было понять, откуда он звучит, как бывает, если слышишь чьи-то слова, доставшиеся вместе с картинкой воспоминания: