Изредка в Ван-дзя-туне бывало необыкновенное оживление… Тогда, вместо китайских арб и фундутунок (повозок), вся улица бывала загромождена военным обозом. Стояли повозки с зарядными ящиками, с тюками военной амуниции; распряженные вспотевшие лошади стояли привязанными к повозкам.

Всюду виднелись группы казаков в высоких, мохнатых черных шaпках, громко болтавших и осматривавших китайцев и маньчжур. Некоторые со смехом трогали их за одежду, за косы. Военный обоз доставлял в деревню Ван-дзя-тунь орудия, запасы и деньги.

Так случилось в один из серых осенних дней. В крайней фанзе деревушки царило особенное оживление… Что-то стучало, гремело; слышались плач, возгласы, чем-то двигали; суетились, носили вещи, говорили все разом.

У крыльца стояла повозка. Лошади фыркали.

В низенькой фанзе разыгрывалась такая сцена:

Посредине горницы в объятиях высокого офицера рыдала маленькая, худенькая женщина с ребенком лет 3–4 на руках. Девочка также громко плакала.

Офицер, казалось, сердился и упрекал их.

— Ну зачем ты приехала?! Это же ужасно! Ведь, не сегодня, завтра войну объявят.

— Да… Я знаю… И не могла. Прости, светик, не сердись! — виновато оправдывалась молодая женщина.

— И Киру притащила… Это же ужасно! Для меня только лишний страх; вечные заботы и тревоги… Ведь нас двинут…. Что я с вами буду делать?!

— Я записалась в сестры милосердия… Киру отправим домой… Я все устроила… Хочу, чтобы ты ее повидал и благословил. Ведь на войне мало ли, что может случиться?

— Все это бабьи выдумки… Не хорошо ты это придумала, в такое тяжелое время… — укорял недовольным тоном офицер, а глаза и счастливая улыбка говорили другое… Он как будто сердился, но в то же время ласкал и гладил по голове ребенка и горячо целовал жену.

— В такое время… Как ты добралась?! Мало ли что могло случиться…

— Ехала с обозом… На то я жена казака, чтобы ничего не бояться, ни перед чем не останавливаться.