и бормоча там что-то сам с собой),

что будто к бабке едет, бедолага.

Пыхтел, сучил ногами, беспокоясь,

воображал, наверное, что поезд...

Задрыхнул и Мирошниченко Сашка,

еще вчера - авторитетный вор...

Ему сейчас и впрямь, наверно, тяжко

безмолвно ждать от кодла приговор.

С радикулитом ли, с параличом ли

три месяца лежал он, обреченный

на неподвижность или просто зря,

лепилам нагло голову дуря:

уж тут такая хитрая болезнь

поди, попробуй -разбери, полезь!

Лежал, порой кряхтел, растил усы,

под одеялом -чудилось -огромный,

и полон был загадочной красы

недвижный, целеустремленный, томный.

И так значительно моргал глазами,

и так улыбчиво цедил баском:

-"Теперь мы вас зовем не фраерами,

а пинчерами - вот как вас зовем..."

Ему вниманье Аська уделяла

такое же, как -оптом -прочим всем,

и пот с лица простынкой удаляла,

и голову с подушки поднимала,

коль соблаговолит: "Давай, поем..."

То Зайчик забежит, глядишь, проведать,

махорки, сахару несет: "Бери..."

То с ним, на корточки присев, беседы

ведут неведомые блатари.

Все перед ним на цырлах, все в движенье

так, мелюзга, скопленье прилипал...

И снисходительно он поклоненье,

как бы божок восточный, принимал.

И вот он был развенчан в ночь на среду,

божок вчерашний - он шакалом стал:

у деда -сумасшедшего соседа

он пайку спер и с пьедестала пал!

Он был сконфужен собственным деяньем

("да как он мог такой дешевкой стать!");

зажмурясь, исходил немою бранью,

склоняя соответственную мать.

Склонял-склонял, и вот пришла пора

похрапывать страдальцу до утра...

И Аська спит, пристроясь на скамейке,

размеренно дыша, всем телом спит,