Потом она надо мной склонилась и давай такие слова шептать о любви, о красоте моей. Я ее слушаю, и, кажется, парю, над всем этим. А она мне давай стихи читать по памяти. Цветаевой. А там, что ни стих, все, о таких, как мы с ней. Любимых женщинах. Голова кружится от всего этого. Я словно пьяная. А она все никак не успокоится, целует меня нежно в губы, лицо и шепчет мне все новые имена. А потом на английском. И мне так понравилось это ее «Бест оф зе бест», что я прошу называть меня так. А она.

— Нет, — говорит, — ты просто Бест! Лучшая!

Возвращались в лагерь порознь, чтобы чувств своих не выдать. Уж больно я прикипела к ней. Поклялись. Что как придем домой, то будем тайно встречаться. А пока решили вместе не находиться, а держаться друг от дружки подальше.

Видимо я заснула в воспоминаниях, потому, что чувствую, как моего лица касаются сладкие и нежные губы мальчика. Я открываю глаза и вижу его искренний и доверчивый взгляд, молодого и свежего теленочка. Он мягко тыкается в мое лицо и что — то нежное шепчет. Я не заморачиваюсь, но слышу. «Люблю и самая… люблю,… нежная и родная». Приятно, и я изгибаюсь к нему, своим похотливым и ненасытным телом.

Приятно осознавать, что я ими владею, и это я их делаю не мальчиками.

Часть вторая. Гвоздик

Приехала в гости, домой. Я уже заканчивала учебу и даже работала в смене, вместе со всеми. Швея — мотористка. Ужас, какой — то! Сама не заметила, как меня в этот омут затянули. Сначала мать. Давай учись и работай на фабрике. Мы им за все благодарны и в долгу. А потом сама же и вытолкнула. Видно, яблоко от яблоньки и так далее. Стал к нам приходить вот тот, видный участковый и все чаще, и все дольше засиживался. Мать суетилась, прихорашивалась каждый раз. Влюбилась. А потом, мне и говорит.

— Дочка, а я замуж собралась. Прости меня, но я мать тебе скверная. Будет лучше, если ты в общежитии жить будешь, пока Кузьмичу, — так зовут участкового, — Квартиру не выделят.