- Селям! - говорю я, подходя ближе.

- Селям! - отвечает он, прикладывая большую черную руку к блестящему лбу, и прибавляет по-русски: - Здравствуй.

- Здравствуй, - говорю и сажусь рядом на прогретые солнцем камни, выпавшие из стен мертвого города, обхватываю руками колени, - но нет, не научиться мне сидеть с таким живописным удобством на собственных пятках...

Мы сидим молча, припоминая слова, смотрим под солнце. Серо-зеленая, точно шитая бисером, ящерица, выбежав из-под камня, вдруг замирает у его ног, таких же черных и сизых, как сама земля. Мне видно, как часто-часто дышит ее светло-синеватое скользкое горло.

Мне хорошо, как бывало хорошо только в дальнем детстве, когда заберешься тишком в высокую, зыбко ходящую рожь. Высоко в небе пел и купался жаворонок, и по высоким коленчатым нежно-зеленым былинкам цепко ползали божьи коровки. От земли пахло сыростью и чем-то волнующим, близким и теплым, хотелось прижаться к родной материнской теплой земле.

- Война - нет карошо! - говорит турок, покачивая черной высокой головой. - Рус - кардаш, турк - кардаш. Инглиш - нет карошо.

Сидим долго. Солнце, стоящее над нами, прозрачно печет. Тени коротки и лиловы. В глазах от яркого света рябит, и, если зажмуриться, - видится, как в малиновом поле серебряные быстро катятся шарики...

И, как бывает со мной всегда, когда я нахожу в простом человеке то, что мне всего дороже, - большое, легкое наполняет меня чувство, и, не желая себя сдерживать, я беру его большую теплую от солнца руку, пожимаю крепко.

Когда ухожу в город, он долго провожает меня глазами, оставаясь по-прежнему неподвижным, точно темный и древний камень среди камней. Оставшись один, проходя дорогой, по которой вдруг, поднимая сор и пыль, волчком проносится быстрый вихрь, я мысленно говорю себе самые простые слова: