0днотипные, всего нескольких цветов, прибалтийские раскладные ложа эти неумолимо вытеснили по всей стране старомодные "диваны" и "никелированные" кровати. 21 августа 1968 г. мать (она опять, как и в утро смерти Сталина, встала раньше нас с отцом) оповестила меня, лежащего в простынях на прибалтийском ложе, о вступлении наших танков в Чехословакию. Следующие несколько часов, огибая диван-кровать, нервно бегали мы с явившимся из родительской спальни отцом, ругаясь, не сходя во мнениях на столь важное в жизни нашей родины событие. Помню, я несколько раз пнул вовсе не повинный в событиях в Чехословакии, похожий на пожарную машину агрегат. Я играл роль либерала и защитника демократии, отец выступал в роли реакционера.

В квартире моих друзей Салнитов в Большом Гнездниковском переулке, в отсутствие детей хозяев, я спал на двух узких детских кроватках по выбору. Лежа на одной из них, летом 1971 г. я написал в несколько дней поэмы "Золотой век" и "Русское". На ней же впервые поцеловал я замужную женщину 21 года-героиню поэмы "Золотой век". Я влюбился, меня терзали страсти.

Осенью того же года я спал где придется, даже в парках и садах Москвы. Позднее я снял комнату в коммунальной квартире на Погодинской улице, близ Новодевичьего монастыря. Окна желтой девятиметровой комнаты глядели на морг. Узкое, на и деревянном помосте спальное сооружение я оснастил еще доской, привязав ее под углом к батарее центрального отопления. На досках лежала подушка. Замужняя женщина стала приходить ко мне в желтую комнату и сидеть на моей постели.... В ноябре старый муж отбыл командировку в Польшу, и я три ночи пробыл в комфортабельной постели коварной женщины - среди пледов, шкур, на шелковых простынях - в окружении недоступной до сих пор бедному юноше-поэту романтики. На четвертую ночь произошла трагедия, и остаток ее и следующий день мне пришлось провести в кровати больницы имени Склифосовского, среди хлоркой пахнущего больничного белья. Из этой кровати, спасибо им, меня вынула грузинская мафия, приятели моего друга доктора Чиковани.