- День добрый, Юрий Сергеевич.

Я уже уселся на корректорский стул и получил от бухгалтерши предложенный стаканчик кофе. Я любил эти утренние, еще нерабочие 15-20 минут, когда пахло табаком Соломона Захаровича и бухгалтер-ша, зажав сигарету в зубах, приготавливала кофе.

- Как ваше ничего? - ласково спросил Сречинский, останавлива-ясь у корректорского стола. Помимо моей воли и жестокого молодого разума я испытывал к зам-редактору не совсем понятную мне симпатию. Я даже подозревал, что это он является моим таинствен-ным благожелателем. Дело в том, что каждую неделю Моисей выдавал мне аккуратный конвертик с двадцатидолларовой бумажкой внутри.

- Один из почитателей вашего журналистского таланта, жела-ющий остаться неизвестным, - представил босс конвертик в первую встречу.

- Это вы, Моисей Яковлевич, сознайтесь? - спросил я, взяв кон-верт.

- Ну вот еще... Зачем? Я плачу вам зарплату. Если бы я хотел вам помочь, я бы прибавил вам жалование...

Босс был прав.

- Но кто это может быть?

- Я не знаю. Спросите у Юрия Сергеевича, это, кажется, его приятель.

- Да, я знаю этого господина, - улыбаясь признался Сречинский. - Но он настоятельно просил меня не сообщать вам его имени.

- Но почему?

- Он так хочет. Не желает вас стеснять.

Сейчас у меня нет сомнений в том, что это Юрий Сергеевич был моим таинственным благодетелем. Потому что с его смертью поступ-ление конвертиков прекратилось.

Как мое ничего? Юрий Сергеевич пользовался старомодными це-ремониальными выражениями другого века. Он говорил "батенька", называл всех без исключения по имени-отчеству.

- Не могли бы вы, Эдуард Вениаминович, посмотреть вот эту ста-тейку. И скажите мне, пожалуйста, что вы о ней думаете.