Тем временем самолет тихо откатился на запасную полосу и встал. В оконце в километре от нас виднелись какие-то складские ангарные постройки и парочка допотопных винтовых транспортников. И это все – ни пальм, ни белых отелей с оранжевой черепицей, ни синей воды. Впрочем, все аэропорты мира схожи, как сестры и братья, а их задворки и вовсе близнецы.

Переговоры, о которых никто ничего не знал, длились два часа. Дети капризничали, пассажирам наконец разрешили ходить в туалет, ставший вдруг местом всеобщего паломничества, вентиляция не работала, и в салоне стало затхло и жарко. Окошки было велено зашторить, и о происходящем снаружи можно было только догадываться. Возможно, нас уже обложили со всех сторон местные коммандос, и с минуты на минуту начнется штурм.

– Где же ваше купание? – спросила Катрин, видимо, желая узнать мою версию происходящего.

Версия у меня была. Судя по звукам и легким толчкам, отзывающимся в корпусе самолета, шла дозаправка. Значит – не договорились. Впрочем, не совсем. Хвостовая дверь нашего салона вдруг отворилась – внутрь дохнуло светом и морем, – и тот же голос по динамику сказал, что половина пассажиров будет освобождена, по пятьдесят человек из каждого салона. Освобождали в первую очередь женщин и детей. На гражданство, похоже, не обращали внимания, однако из американцев почти никого не выпустили. Значит, акция действительно политическая, и ставки в торгах будут повышаться.

Когда на мое плечо легла рука вооруженного араба и он кивком указал мне на выход, я растерялся. Видимо, молодые мужчины – тоже лишняя головная боль. Вспыльчивы и спесивы. Иногда жаждут совершить какой-нибудь подвиг. Поднимаясь, я взглянул на Катрин, она на меня. Ее оставляли в заложницах.

– She's my wife!

– No! – сердито замотал головой араб и ткнул меня темным пальцем в грудь. – No! You too stay here!