Один мой приятель так боялся летать на самолетах, что надирался в пути чуть ли не до бесчувствия. А может, мужичонка просто косил под пьяного, рассчитывая на традиционно снисходительное отношение к ним, как у нас дома. Но с арабами у него этот номер не прошел... Кроме Катрин и женщины неопределенных лет и наружности, в нашем салоне была и миниатюрная мулаточка, сидевшая посередке, родом скорее всего из какой-нибудь там Колумбии или Бразилии. Еще в аэропорту в Питере я приметил ее и подумал, хорошо бы оказаться ее соседом по креслу. К смуглым и даже чернокожим женщинам я с ранней юности испытывал непонятную тягу... У нее была точеная фигурка с великолепно оттопыренной попкой, призывно обтянутой кремовой юбочкой, узкое палевое личико и черные, бездонные, растерянно-ищущие глаза, как у собаки, потерявшей своего хозяина. Уже несколько раз эти глаза вопросительно останавливались на мне, и это меня, пожалуй, волновало.

Втайне я благодарил террористов, что Катрин от меня отсадили, – я утомился от своего джентльменства, которое она принимала вместо валерьянки. Грешен, я не мог ей простить своего промаха, который мог оказаться и роковым. Подняв подлокотники, чтобы не мешали, я вытянулся на трех креслах. Что делается за закрытыми окошками, я не знал.

Очнулся я оттого, что кто-то трогал мое лицо. Я открыл глаза и в полумраке салона увидел перед собой латиноамериканочку. В первое мгновение мне показалось, что это мне снится. Но красотка испуганно приложила пальчик к губам – сначала к своим, а потом к моим, – и я почувствовал слабый запах каких-то экзотических духов. Затем она наклонилась к самому моему уху и тихо зашептала по-русски, хотя и с большим акцентом:

– Сеньор, большая беда, сеньор. Нас будут убивать. Я слышала, как они говорили между собой. Я понимаю арабский. Им предлагают сдаваться. А они говорят – нет. Они сказали, что будут убивать через час одного человека. Я не ошиблась. Я изучаю арабский в университете. Я не хочу умирать.