У меня не получается улыбаться широко, как они умеют, да я и не хочу учиться этому дерьму. У меня кривые зубы от рождения - так я это объясняю. Когда-то я пытался с ней разговаривать, а сейчас я просто молчу. Раньше я вгрызался в язык, рассказывал ей всякие страсти. Я объяснял ей, что американцев легко отучить играть в бейсбол. Немного вложений, и все all american будут блевать при виде бейсбольной рукавицы. Тут требуется хороший PR agent - только пустить толстый слух, что от бейсбола развивается гермафродитизм. Она не смеялась,и я учел все ошибки. Теперь же я помалкиваю, только иногда подливаю ей водки. Но водка сегодня закончилась.

Мы знакомы три дня - нас свели на какой-то дурацкой вечеринке. Она из какого-то университета, но не студентка. Она - профессор. Звучит ужасно, но у янки это ничего не значит. Ей лет 25, или тридцать, я не знаю. Наверное, я моложе ее. Мне все равно, я просто хочу ее тело.

Она говорит что-то шепотом. Я не понимаю - мне чудится какое-то шипение. Она повторяет погромче: "Shall I?..." Что ей нужно? Бокал в ее руке совершает кульбит - она нервно вертит его в руке. Я протягиваю руку - она отставляет стекляшку в сторону и дает мне свою ледяную кисть, с худыми костлявыми пальцами. Я грею ее в своих ладонях. Она встает, и садится рядом со мной, чтобы мне было удобнее. Теперь мы оба молчим. Она кладет свободную руку мне на затылок, и мягко гладит меня по волосам, словно я ее ребенок. Мы никогда еще не сидели так близко. Я почти не шевелюсь. Ее пальцы в моих руках живут своей жизнью, пошевеливаясь, словно устраиваясь поудобнее. Они пахнут канцелярским клеем и бумагой - так пахнет мое детство. Я лениво целую ее указательный палец, касаюсь ее ногтя языком. Она протестующе бормочет. "They're dirty". Какая разница. Я сам грязен. Я даже работал мусорщиком, когда были силы.

У нее странное имя - Martha. Отдает немеччиной. Оригинальное звучание напоминает Машу. Я зову ее - мартышка. А иногда - чертова мартышка.