Еще быстрее мы занялись рассматриванием своих писек и выяснением их различий между собой. Оказалось, что у Жанны - как тщательно мы и не искали - ничего существенного, кроме щелки, из которой она писала, не было. В этот период времени у меня начал просматриваться некий отросток, о назначении которого я, со слов матери, мог сказать только то, что он этим самым хочет показать мне, что я должен сходить в уборную. Я прилежно ходил, но, к моему недоумению, он, в ряде случаев, не только не опускался, еще более вырастал и становился еще более крепким, чем создавал мне определенные неудобства. Мать, увы, советовала мне сходить еще раз пописать, а то, что он не каждый раз опускался, объясняла тем, что я не до конца выписался. Ясно, что если в первые мои отроческие годы подобное объяснение могло меня как-то удовлетворить, то в дальнейшем я почувствовал явную нехватку достоверной информации. К моему глубочайшему сожалению, нам с Жанночкой так не удалось проверить на практике некоторые возникавшие у нас идеи - я не сомневаюсь, что если бы мы знали, что и куда, то одной девственницей на этом свете стало бы меньше...

Следующий мой сексуальный контакт произошел уже в Москве. Перед самой войной мы снимали дачу в деревне, если мне не изменяет память, Бачурино. Надо сказать, что к тому времени я был не по возрасту развитым ребенком, активно интересовавшимся своими сверстницами...

...Помню, как еще при моей жизни в Бельгии, со мной произошел забавный случай, крепко врезавшийся мне в память и надолго определивший основное направление моих дальнейших устремлений. Дело в том, что мои шалости с Жаннетой ограничивались поцелуями - что делать дальше, мы просто не знали, и ласки, связанные с ее грудью, которой в то время практически не было, нам не были знакомы. Но однажды, во время игры в прятки, я с одной из живших при посольстве девочек - до сих пор помню, что ее звали Ира - прижались друг к другу, и я почувствовал под своей ладонью нежную припухлость...