Лишь иногда он чувствовал смутное беспокойство, глядя на восход солнца, будто в той стороне лежала его родина, и с удивлением обнаруживал, что слезы катятся по его лицу. Тогда госпожа поила его настоем из трав, прижимала прохладные пальцы к вискам, читала заклинания и тоска его отступала.

— Ах, мой серебряный эльф, шептала она после любовных услад. Ты околдовал меня, свел с ума. Ради тебя я отказалась от дружбы с великим чародеем Руаттой, от войны с Ланкмаром, от всех других своих рабов и наложников. В этом мире нет ни единого эльфа и вот, один лежит в моих объятиях, пойманный в сети моей магией, забывший себя и своих возлюбленных, и сердце мое ради тебя стало тверже стали, острее клинка, и если бы ты не стал моим, я бы выпустила твою кровь по капле. Не печалься, мой серебряный, хочешь, я прикажу привести рыжего с черненьким, чтобы они позабавили и развлекли тебя, а я бы посмотрела?

— Как прикажет моя госпожа, отвечал он, целуя ей руки.

…И проснулся в слезах, дрожа всем телом, потому что в то же самое мгновение понял, что означает этот сон. Если он отправится в Иршаван, то потеряет своих возлюбленных и себя.

Альва, не просыпаясь, заворочался, зашарил вокруг себя руками, прижался поближе к эльфу. Итильдин не выдержал разрыдался в его объятиях и, конечно, разбудил и его, и Кинтаро, изгнанного на соседнюю кровать за неумеренные сексуальные аппетиты и привычку стягивать одеяло.

Он с трудом смог пересказать видение, потому что стучали зубы.

Любовники его больше были напуганы его состоянием, чем сном. Кинтаро начал рассуждать о методах сопротивления магии, об охранных амулетах, Альва кинулся искать в книгах упоминание об иршаванском чародее Руатте, впервые сопоставив имена, но не нашел ничего определенного. Итильдин успокоился, отойдя от шока и сообразив, что его пророчества не более чем предупреждения, и до сих пор всех опасностей удавалось избежать.