После серии скандальчиков мать, видимо, о чем-то догадалась или просто характер у нее такой тяжелый, возможно, - с Пашкой они развелись. Мне было настрого запрещено с ним встречаться. Я ездила к нему в мастерскую. Причем он сам звонил мне (почти каждый день) и просил - он не мог без меня! Угощал меня невозможными деликатесами - любил готовить для меня. И грустно шутил, что ввиду отсутствия таланта, ему лучше было бы пойти в повара. Даже когда мне было нельзя, он тискал меня и целовал. А потом заставлял проделывать с ним довольно тошнотворные для меня (пока не привыкла) вещи, убеждая, что это наоборот вкусно. Я понимала, конечно, что это очень даже по-французски, что он только из ванной (в мастерской было все), но меня мутило. Приходилось ставить рядом чашку с крепким кофе с коньяком, чтобы я могла запивать все это дело в продолжении сеанса. Обычно он сидел, откинувшись на диване, под ковром с тиграми на стене, а я стояла на коленях перед ним (на полу тоже был пушистый коричневый ковер). Его искаженное лицо было как раз под мордой ухмыляющегося тигра. Когда моя недельная регулярная болезнь проходила, ненаглядный растлитель, вынув меня из пенящейся душистой ванны и завернув в огромное голубое полотенце, нес, прижимая к груди свою любимую доченьку. На широкой тахте, заставив меня лечь и приподнять зад, он нетерпеливо смазывал душистым маслом все, что там было. А затем, после обычных прелюдий и подкрадываний, своим острым шершавым языком буквально ввинчивался внутрь меня (правда, не совсем туда, куда я могла ожидать!) до тех пор, пока меня не разбирало, и я не начинала стонать и еще сильнее выпячивала ему свой зад... Из глаз у меня при этом почему-то лились слезы, все расплывалось, меня сотрясали судороги непередаваемого наслаждения... Потом, после всего, часто бывало стыдно, я отталкивала его, плакала, ругала извращенцем и старым развратником, пока он варил мне пельмени. Он скоро снова женился - ему негде было жить, квартиры и прописки у него не было, только мастерская.