Мы прошли через гостиную и оказались в небольшой уютной комнате, в которой центральное место занимало старинное с золотыми вензелями на темно-коричневом фоне пианино, рядом с которым стоял высокий пуфик.

"Скромно, но уютно" - отметил я и взял на прицел большое и глубокое кресло в углу.

- Что бы вы хотели услышать? - обратилась она ко мне, усаживаясь возле пианино.

- Гершвина, - сам не зная почему, отреагировал я.

- Хорошо. Но начну все же с недослушанного Рахманинова, - мне кажется Вам по душе придется его второй концерт, правда, без оркестра, - и она подарила мне многозначительную улыбку.

"Ну что ж, начнем с Рахманинова, а кончим... как обычно" - подумал я, улыбаясь ей в ответ.

Завалившись в кресло, я блаженно вытянул ноги и был готов к встрече с прекрасным...

Первые же аккорды вызвали приятно бегущую дрожь по всему телу: в ее игре чувствовались проникновение и одержимость. Мне очень захотелось коснуться ее рук во время игры, остановить их на миг, зажать в своих руках. Я уже был готов оставить кресло, как вдруг звуки умолкли и в тишине прозвучало:

- А хотите я сыграю вам свое сочинение?

- Буду только рад...

- Но есть одно условие... Это музыка моей души и я хотела бы, что бы вы ее слушали обнажая душу и... тело.

Не знаю, как мои музыкальные способности, но другие сразу заговорили во весь голос.

Как только пианистка покинула зал, я быстро освободился от своего синего костюма и, достигнув одежды Адама, вновь скрылся в мягкой драпировке кресла.

Почти не ощущая легкого холодка, мой организм стал настраиваться на новый сценарий пьесы.

Она неслышно появилась из темноты. В проеме двери вначале возник силуэт женщины в прозрачной тунике, сквозь которую проступали изящные формы женского тела. По мере приближения ко мне они стали приобретать осязаемость. Короткая, небесного цвета туника легко и непринужденно охватывала ее тело, позволяя мне убедиться, что кроме белых туфель на высоком каблуке, на ней ничего больше нет.