"Она, тоже смотрела на тебя."

"Зачем я ей?.. Знаешь, вчера Кассандра сказала Приаму, что ты убьешь Ахилла. Разве это возможно для смертного - убить Ахилла?"

"Возможно."

"Тогда почему ты не сделаешь этого? Именем Афродиты!"

"Именем Афродиты нельзя убивать. Когда она отвернется от нас, я возьму лук, несколько стрел и выйду против Ахилла."

Хорошо, пусть не было именно так, пусть не приставали к нему в глубине леса три богини, не предлагали себя... Тем не менее, это правда. Если богини не стали являться в образе пышных женщин, развратно покачивающих бедрами в надежде на заветное яблочко, - тогда это правда даже в большей степени.

Было, было три соблазна. И он знал, что может. И первое, и второе...

- Во дворце он сразу почувствовал себя чужим. Это естественно. Он ведь даже не был настоящим царевичем. Сыновья Приама с подачи Кассандры признали его братом только по одной причине: изящный пастух, вышедший из леса, победил в состязаниях всех их, натренированных монстров войны, Одного за другим, и последним Гектора в решающей схватке за приз. В метании копья победил, и в беге, и (что удивительно!) продержался на равных в борьбе, и особенно уверенно победил в стрельбе из лука. Кто-то, кажется Деифоб, легко вспыхивающий по любому поводу, крикнул: "Он опозорил нас! Убьем его!" - и Парис выхватил меч у ближайшего воина, со всех ног бросился к храму Афины, там прижался к стене (спиной к Афине), стал на полусогнутых ногах в боевую стойку, которую незадолго до того сам придумал, и с вечной своей улыбочкой негромко предложил:

- Ну, возьмите!

И будущие братья поняли, что половина из них, загорелых и мускулистых, ляжет здесь, прежде чем этот нахал будет убит; что сделать все быстро можно только с помощью Гектора, - однако никто бы никогда не решился предлагать Гектору участие в убийстве человека, которому он только что проиграл в честном единоборстве. Сыновья Приама смотрели на улыбку Париса и не двигались с места. А народ Трои ждал перед храмом, и они знали, что народ Трои ждет.