А она-то думала, что бежит почти беззвучно, да и дождь скрадывает шорох её шагов.

Но главным было не это, а то, что Птица опять перехватил у неё инициативу, и вместо того, чтобы задавать непослушному мальчику вопросы, она теперь отвечала на его поцелуи. В кромешной тьме она не могла сопротивляться, тем более, что Птица шепнул: "Осторожно, здесь ступеньки", а где - не сказал.

А может, она просто не хотела сопротивляться. В мозгу пульсировал сигнал тревоги: "Нельзя! Нельзя! Нельзя! Надо что-то делать! Иди прочь, негодный мальчишка!" - а тело тем временем расслаблялось, расслаблялось, расслаблялось. И руки её уже не слушались разума и гладили, ласкали, царапали нежную спину мальчика. И он урчал от удовольствия, как кот, которому чешут за ухом. А Леночка опять смеялась то ли от удовольствия, то ли от того, что ситуация казалась ей комичной. И сквозь смех пыталась, всё-таки пыталась протестовать но не всерьёз, но не желая, чтобы мальчик внял этим протестам:

- Глупый, ну зачем... Зачем тебе я?.. Нельзя... Не надо... Тебя Свечкина любит.

А он отвечал ей ласково, но серьёзно:

- Ты думай, что говоришь. Свечкиной в куклы играть надо. Если я Свечкину совращу, ты меня первая без соли съешь.

- Съем, - согласилась Леночка, постепенно теряя контроль над собой и втягиваясь в настоящий взрослый поцелуй, глубокий и страстный. Её язык проник глубоко в рот мальчика и блуждал там, повергая его в изумление и восторг ведь одно дело читать об этом в "Кама-сутре" и совсем другое - чувствовать самому.

- Съем! Съем! - стонала она, прижимая мальчика к себе, целуя его шею, покусывая плечи и мочки ушей, прикасаясь губами и языком к глазам.

Почувствовав, как под руками Птицы рвётся её ночная рубашка, Леночка слегка опомнилась и попробовала вырваться, шепча:

- Тебе самому надо в куклы играть...

Но Птица уже припал губами к её обнажившейся груди и отвечал:

- Ты моя кукла.