Стрелка часов приближалась к половине восьмого, толпа молодых людей, роившихся у входа, постепенно засасывалась в ресторанные двери, только мужчина не заходил. Он лишь отошел немного в сторону и встал так, чтобы видеть часы на соседнем доме. Страдание на его лице проступало все явственнее.
Она, молодая девчонка лет двадцати, ни за что не хотела отдаваться мне, сорокапятилетнему хрычу, исходившему спермой и слюной только от одного звука ее голоса в телефонной трубке. Я совершенно четко отдавал себе отчет в том, что безразличен Валечке как мужчина, поэтому старался купить ее немыслимыми французскими ароматами и американскими туфлями такой мягкости, что хотелось целовать их, как женскую кожу. Валечка не могла не брать таких подарков: все ее существо, созданное для неги в изысканных мехах и благовониях, тело зажигающее на себе самые простые полудрагоценные камни, - все это притягивало самое дорогое и комфортное помимо Валечкиной воли, вернее, общепринятых моральных норм. И она, благодарно прижимая к груди очередной тонкий пакет с парижским шелковым платьем, смотрела на него с куда большей нежностью, чем на меня. Мне же с застенчивой улыбкой подставляла щечку у входа в свой подъезд.
Тогда я сделал ей предложение, присовокупив к нему закрытый замшевый футляр.
Прежде, чем ответить мне, Валя его открыла. Там лежало тонкое резное колечко с тремя бриллиантами. "Да", - сказала она.
Когда вечером после свадьбы мы остались с ней вдвоем в комнате, я подарил ей ночную сорочку. Подобные, трофейные, использовались женами офицеров после победы для выходов в театр, как бальные туалеты.
- Первый бал Наташи Ростовой! - воскликнула Валечка, всплеснув руками и, шлепая босыми пятками по паркету, бросилась в ванную надевать обновку.