Тогда я одним прыжком перепрыгнул коридор и распахнул дверь в его комнату так, что стул, приставленный к ней спинкой, отлетел к батарее. В зеленоватом свете, ворвавшемся вместе со мной из коридора, я увидел справа на диване две белые ноги дивной красоты, поднятые вверх и вытянутые; при моем появлении они тотчас же взлягнули и опустились. С дивана вскочили моя обнаженная жена и мой родной брат, который пытался прикрывать двумя руками (их размера не хватало) свое спортивное орудие, достигавшее головой пупка. Я, старый болван, кинулся к ним и за руку стащил Валечку с дивана на голый пол себе под ноги.

- Вы... вы... - задыхался я, потом прошипел первое пришедшее мне на ум слово: - Скоты!..

- А ты сам! - возопил Леша, удачно прикрывшись подушкой. - Завел женщину до визга, обкончал ее и - дрыхать?! А ей - что?!

Его аргументы были настолько вескими, что мне оставалось только убраться вон. Тут жена прибежала за мной в спальню. Она, как полагается, рыдала:

- Ты меня выгонишь? Ты нас теперь выгонишь? Но я не могла, не могла так остаться! Ты представь себе - все уже налилось и открылось и - так и осталось! Это же выше сил человеческих!

Она захлебывалась.

- Ты хоть раз кончила? - спросил я.

Она мгновенно перестала рыдать и, пораженная, опустилась на стул.

- Да... - выдавила она.

Во мне угасли все чувства, кроме одной боли: не отпустить ее! Удержать сейчас!

И я повалился перед ней на колени:

- Делай что хочешь, только не покидай меня! Ты - мое последнее... Я без тебя...

Я понимал, что слова должны быть подкреплены делом. Наутро я разыскал среди разного хлама, что накапливается в каждой семье, хризолитовый воздушный кулон в золотой оправе, принадлежавший моей бабке. Мать наказывала мне в свое время не выпускать драгоценность из семьи, но я не должен был выпустить Валечку на улицу в тот день, не задобрив ее. Я панически боялся, что она не вернется.