– Роуд – слабак. В коричневых штиблетах ходит. Ну, и как у них?

– Серость. Забавно, как они себя разоблачают этим чаем. Миссис Роуд, правда, вполне ничего, но в неказистом, плебейском духе: салфеточки, птички фарфоровые. А угощение сносное – попахивает «Книгой о вкусной и дешевой пище», но сносное.

– На будущий семестр Роуда переводят на военное обучение. Там его отдрессируют окончательно. Он так из кожи лезет – дым коромыслом прямо. Сразу видно, что не джентльмен. Знаешь, какую он школу кончал?

– Нет.

– Классическую, в Брэнксоме. Мама приезжала из Сингапура в том семестре, и Филдинг, корпусной наш, ей говорил.

– Жуть. А где этот Брэнксом?

– На побережье. Близ Борнмута. А я только у Филдинга чай пил,– прибавил Перкинс, помолчав немного.– Угощал пышками и жареными каштанами. Причем благодарить не смей. Изливаться в чувствах, говорит, предоставим простонародью. Слова в духе Филдинга. Он и не похож на учителя. Ему с нами скука, по-моему. За семестр ребята все перебывают у него на чае, весь корпус по очереди, по четверо, а в другое время он и слова не найдет ни для кого почти.

Некоторое время мальчики шли молча, затем Перкинс сказал:

– У Филдинга опять званый обед сегодня вечером.

– Отчаливать собрался, – неодобрительно заметил Кейли. – Кормежка у вас в корпусе, должно быть, теперь еще хуже обычного?

– Последний семестр перед отставкой. Принимает у себя поочередно. Каждого преподавателя с женой, чтобы до конца семестра всех отпотчевать. При черных свечах непременно. В знак траура. Знай наших.

– Да. Прощальный как бы жест.

– Мой родитель говорит, он немного того.

Они пересекли дорогу, скрылись в кондитерской, где и продолжали обсуждать насущные дела мистера Теренса Филдинга, пока Перкинс не простился с другом с явной неохотой. Будучи слаб в науках, он принужден был, увы, брать дополнительные уроки.

Упомянутый Перкинсом званый обед – точнее, званый ужин – близился к концу.