Он обвинил меня в том, что я препятствую репетициям Клаудии, хотя я только сказал, что одну из двух репетиций придется перенести, потому что Клаудиа должна быть в Барселоне на свадьбе моей племянницы Патрисии. Вероятно, Дуран почувствовал свое бессилие, потому что не сумел урегулировать простой вопрос — согласовать наш график, — и, чтобы не выглядеть смешным, вбил себе в голову, что это я потребовал устроить выступление моей дочери. Хорошо, а как насчет тебя? — спросил Мараньон, заканчивая рассказ.

— Мое дело сторона, — ответил Даниэль, полагая, что они по-прежнему говорят о ван Асперене. — К тому же у меня тогда был гепатит.

Услышав ответ Даниэля, Мараньон насмешливо улыбнулся. Он схватил с подноса еще один бокал «Кло дю Мениль», который чуть не оказался в руках толстяка в подтяжках.

— Я не прошу тебя вставать на чью-то сторону, парень. Я просто спрашиваю, чем ты занимаешься.

— A-а. Я преподаю историю музыки. И пока меня не выгонят…

— …я никуда не уйду, так? О святая простота! Хорошо, было очень приятно познакомиться. Извини, Даниэль, но я веду себя невежливо по отношению к другим гостям. — И он пошел обслуживать своих «клиентов».

Даниэль довольно долго бродил по саду, ни с кем не вступая в разговор. Некоторые лица казались ему знакомыми, но он никого здесь не знал, и его не знал никто. Ощущение одиночества и изоляции среди толпы (здесь собралось человек сто пятьдесят) было полным. Он слонялся вокруг, ожидая, что будет принят какой-нибудь компанией, вымученно улыбался, встречаясь взглядом с кем-то из гостей, и молил небо о том, чтобы Мараньон, заметив его одиночество, сжалился над ним и кому-нибудь представил, пусть даже метрдотелю. Только официанты не относились к нему как к прокаженному, они то и дело подходили, предлагая разные деликатесы. Настоящие гастрономические изыски, которых Даниэль, возможно, не попробует до конца своих дней.