Цунами повернулась вместе со стулом.

– Потише, потише, мистер Мэннеринг, – велела она, похлопав его по плечу.

Перси глянул на нее и прорычал:

– Ха! Да если у вас сатана спросит, вы знаете, что ему отвечать про дуйлан-тхомусовскую пфуэзию? – Он уселся прямо и осклабил зеленые клыки – поглядеть, как принят его вопрос, на который он тут же сам и ответил в непечатных выражениях, и миссис Петтигру воскликнула: «О боже мой!» – и отерла сложенным платочком углы губ. За соседними столами зашумели, подошла старшая официантка и заметила:

– Здесь такого нельзя, сэр!

Годфри все это было более чем отвратительно, однако, он подумал: а вдруг сейчас конец чаепитию? Пока все взирали на Перси, он украдкой прихватил два целлофановых пирожных сверху бутербродницы и запихал их в карман. Потом оглянулся и удостоверился, что никто ничего не заметил.

Джанет Джопабоком склонилась в миссис Петтигру.

– Что он сказал? – спросила она.

– Видите ли, мисс Джопабоком, – сказала миссис Петтигру, искоса поглядывая в зеркало на стене, – сколько я могу понимать, он едва ли не грубо отозвался о некоем джентльмене.

– Бедная Лиза, – сказала Джанет, и слезы выступили у нее на глазах. Она расцеловалась с родственниками и удалилась. Племянник Лизы с женою попятились к двери, но, не дойдя до нее, были отозваны Цунами обратно, потому что племянник забыл шарф. Потом, впрочем, им было позволено уйти. А Перси Мэннеринг остался сидеть, широко ухмыляясь.

К великому облегчению Годфри, миссис Петтигру заново нацедила ему чаю. Она и себе налила, но протянутую трясущейся рукой чашку Перси попросту не заметила.

– Х-ха! – сказал Перси. – Что, леди у нас обижены, не для их ушей, а? – Он потянулся к чайнику.

– Надеюсь, я не довел до слез Лизину сестру, – торжественно сказал он. – Мне это было бы крайне печально – зачем ее до слез доводить?