Говорят, надежда умирает последней. Гонят. Отвечаю. Когда-то на меня возлагали большие надежды. Надежды эти давно и небезболезненно скончались. А я вполне жив. Хотя если на меня что и возлагают сейчас, то все больше — с прибором. Двенадцать лет назад я был выпускник первого в стране, тогда еще союзной республике, гуманитарного лицея — спешно измысленного по реанимированной шестидесятнической моде инкубатора юных талантов. Вооруженные дедуктивной методой учителя способны были разглядеть грядущего пушкина альбо кюхельбеккера и в трилобите. А уж во мне — и вовсе за милую душу. Умение легко и в сжатые сроки выстроить на пустом месте по любому поводу высокоинтеллектуальную и абсолютно бессмысленную конструкцию из допущений, натяжек, повернутых под нестандартным углом стандартных клише, актуальных публицистических кумулятивных слоганов и удивительно уместных цитат из Борхеса, Бродского, Беккета и Бодрийяра, придуманных тут же по ходу дела, — искупало все. Раздолбайство, пофигизм, принципиальное невыполнение домашних заданий и регулярную неявку на две трети уроков. Умение это все еще котировалось и четыре года на местном журфаке. И даже первые пару лет из шести последующих, проведенных на должности колумниста, штатного позолоченного пера ежедневной рижской газеты «СМ». В эту садомазохистскую аббревиатуру ужалось морально устаревшее «Советская молодежь». Какое-то время я даже чувствовал себя привилегированным — так, должно быть, позиционируют себя в жизненном контексте сотрудники всяческих мелкоэлитарных спецподразделений. Мне не надо было зачищать город в поисках вертких и хорошо маскирующихся информационных поводов.