Чем дольше он вслушивался в слабые колебания воздуха в молчащей квартире, тем яснее понимал, что это не мелодия. Звук скорее напоминал постепенно уплывающую радиоволну. А потом и она рассеялась, словно стерлась под наплывом атмосферных помех или того смутного гула, который преследовал Джеймса со вчерашнего дня.

Этот гул походил на звон в ушах или бесконечное эхо звона: грохот подземки, гудение неоновых ламп, тонкий стон линий электропередачи, шум работающего процессора — все то, что люди слышат каждый день, хотя уже сознательно не воспринимают. Чем напряженнее он вслушивался, тем яснее различал в странном гуле что-то знакомое и безвозвратно забытое. Он начал подозревать, что гул был всегда, просто раньше его заглушали другие шумы.

Джеймс закрыл глаза и попытался сосредоточиться. Если удастся додумать эту мысль до конца, схватить ускользающую мелодию, то его жизнь изменится. Наконец Джеймс бросил бесплодные попытки и, тяжело вздохнув, отправился к холодильнику.

После обеда он съел целое ведерко мороженого и снова смотрел Тур де Франс. Потом задремал, и ему приснился странный сон. Во сне Джеймс пришел к врачу снимать гипс. Гипс был мягким, и врач разматывал его слой за слоем.

— А теперь встаньте! — наконец воскликнул довольный врач.

Джеймс посмотрел вниз и не увидел ничего. Нижняя часть ноги, раньше замотанная бинтом, исчезла. Во сне это совсем не удивило его. Он заплатил врачу и, опираясь на костыли, заковылял восвояси.

Проснулся он вечером, постоял под холодным душем и поднял жалюзи. Жара спала, подул легкий ветерок. Джеймс уселся на балконе и стал ждать Ингрид.

~~~

Она вернулась поздно. Так бывало и раньше, когда Ингрид засиживалась в баре с коллегами, но прежде она всегда ему звонила. Джеймс приготовил кус-кус из куриных грудок с овощами и около девяти в одиночестве съел свою порцию. Он уже начал беспокоиться о том, как поведет себя Ингрид, когда вернется, затем испугался, что она и вовсе не вернется.