Каждый переворот карт таро заставлял женское сердце либо радостно замирать, либо сжиматься. Что ее ждет: замужество, здоровье, деньги, заморское путешествие с щедрым на обещания фарангом? Ничто не изменилось со времен моего детства. Праздничности улице добавлял слепой певец с микрофоном. Он распевал унылые тайские мотивы, опираясь на плечо товарища, который нес на ремне громкоговоритель. Они вдвоем величаво шествовали вдоль улицы. Я бросил в их коробку стобатовую купюру, затем вспомнил о Чанье и о том, что нам очень бы пригодилась удача, и добавил еще тысячу.

Все меня здесь знали и со всех сторон окликали:

— Как дела, Сончай?

— Привет, Сончай!

И с оттенком игривой издевки:

— Папа Сончай, мой любимый папасан!

— Когда снова станцуешь для нас, детектив?

Я очень радовался тому факту, что Викорн спас Чанью от жестокого и безликого правосудия в Америке, которое, если бы Чанью туда экстрадировали, не сделало бы скидки ни на ее юность, ни на красоту, ни на стресс, присущий ее профессии, ни на безобразие жертвы. И индульгенцию ей там приобрести бы не удалось, как в нашей, более гибкой системе. В то же время, в допущении о возможном криминальном прошлом Чаньи в США, проявился более высокий уровень мышления Викорна и одновременно стала очевидной его паранойя, неизменный спутник гангстера его масштаба. Взять, к примеру, меня: ни минуты не думал, что она занималась там чем-то недозволенным. Разве, как все, не работала в массажном салоне?

Внезапно стройный ход моих мыслей нарушился, и я почувствовал, как после длительного напряжения из меня уходит энергия. Повернулся не спеша, направился к бару, поднялся на второй этаж и лег в одной из комнат. Было восемь минут шестого утра, и ночь огласилась звуками близкого рассвета: с ближайшего минарета раздался голос муэдзина, послышалось пение ранней птицы, застрекотала страдающая цикада — и на востоке наконец посветлело.