Кэнди почувствовал себя оскорбленным. Лео прочел это на его лице.

— Все это черт знает какая чушь, — повторил Лео, — заставлять людей в рваных штанах бегать, высунув язык, и выискивать какие-то жалкие гроши.

У Кэнди неизменно торчала во рту толстая двадцатицентовая сигара. Эта сигара — наряду с двумя бриллиантовыми перстнями, булавкой в форме подковы, усеянной розочками и рубинами, рубашкой из вискозного шелка и костюма из плотной шерстяной материи, который Кэнди носил зиму и лето, — должна была создавать ему «вывеску». Когда дела у него шли туго, он не зажигал сигары до самого вечера, пока не отправлялся домой на боковую. Сейчас он осторожно перекатывал в губах незажженную сигару, стараясь не раскрошить ее, потом вынул изо рта и, бережно держа двумя пальцами, чтобы не помять, принялся ее рассматривать, избегая насмешливого взгляда Лео. Лео не двигался; злобно усмехаясь, он смотрел на макушку склоненной головы Кэнди, но при этом так напряженно вслушивался в свои мысли, что не замечал его вовсе.

Мысли Лео суетились, как мошки вокруг стеклянного колпака лампы; они сновали, бились, прыгали; и, как мошки, которые всегда стараются забраться внутрь колпака, так и мысли Лео метались по поверхности сознания, напрасно стремясь проникнуть вглубь. А в глубине, в подсознании, он был испуган — не тем, что не сумеет добыть денег, а тем, как ему придется их добывать. Он был человеком, уважающим закон, а его нужда в деньгах не хотела признавать никаких законов.

В своих делах Лео всю жизнь держался в рамках закона. Он начал рассыльным в одной из фирм, торговавших шерстью, а затем открыл собственное довольно крупное дело. Но война и последовавший за ней бум, и новые фирмы, возникавшие, сливавшиеся, боровшиеся друг с другом, и методы, применявшиеся ими в этой борьбе, — все это привело к тому, что Лео уже не мог справиться со своим делом. Крупный капитал, внутри которого шла ожесточенная борьба, превращал шерстяную промышленность в лотерею, а ярды шерсти — в лотерейные билетики.