Я отошел от машины и переспросил:

— Значит во Флориду?

— Да, во Флориду!

Я кивнул и пошел к своему «мустангу». Посыпались первые капли дождя, оставляя пятнышки на груде из колючей проволоки и металла, лежавшей у обочины. В землю медленно просочилась струйка горючего, пока Сэндквист безуспешно пытался завести двигатель.

— Ну, здесь тебе не кататься.

Я догнал Медведя и подбросил его до Конгресс-стрит. Он направился к старому порту, толпа туристов ручейками растекалась перед ним, давая дорогу великану. Я вспомнил, что мой дед говорил про Медведя, и как собака провожала его до конца лужайки, с надеждой принюхиваясь к его ладони. В нем была мягкость и даже доброта, но слабость и глупость делали его игрушкой в злых руках. Он был как весы: невозможно предсказать, в какую сторону качнется чаша.

На следующее утро я позвонил в Пайн Пойнт, и вскоре Медведь приступил к работе. Больше я никогда его не встречал. А все же интересно, мое вмешательство хоть как-то повлияло ли на его жизнь? Одно я знал точно: где-то в потаенной глубине души, в той исконной доброте, в которой Медведь сам себе не мог признаться, его не изменишь.

Когда я смотрю на болото Скарборо из окна своего дома и вижу, как сквозь травинки пробиваются струйки, соединяясь друг с другом — для каждой одно и то же течение, тот же самый цикл, но при этом каждая из них находит свой собственный путь в море, — я понимаю что-то в этом мире, в природе, в том, как внешне разрозненные существования пересекаются, соединяются. По ночам в свете луны струйки отсвечивают серебром, и белые, тоненькие нити стекаются в огромную сверкающую равнину внизу. И я представляю себя на этой Белой дороге прислушивающимся к голосам, звучащим в камышах, когда меня несет в мир новых ожиданий.

Глава 2

Их было двенадцать, обычные полозы подвязочники. Они поселились в заброшенном сарайчике в дальнем конце моего участка, чувствуя себя вполне комфортно среди разваливающихся шкафов и гниющей древесины.