Впрочем, это не имело значения. Все созданное жителями блоков — картины, статуэтки, гобелены или предметы мебели, — все было заведомо лишено какой-либо ценности. Когда люди, сделавшие эти вещи, умирали, их хоронили в безымянной могиле, а то, что после них оставалось — одежда, небогатый скарб, произведения искусства, — сжигали. А затем все было так, будто ничего этого никогда не существовало.
4
Как и следовало ожидать, психиатр оказался священником. На нем был традиционный черный костюм с белым воротничком. Закурив сигарету и внимательно оглядев Дрю, он почему-то поморщился.
— Вы должны понимать серьезность вашей просьбы.
— Я не сразу обратился к вам.
— Когда вы приняли окончательное решение?
— Три месяца назад.
— И ждали?..
— До сих пор. Я хотел выяснить все, что связано с моей просьбой. Мне требовалась хоть какая-то уверенность.
Священник выпустил изо рта облако табачного дыма и еще раз пытливо взглянул на Дрю. Его звали отец Хафер. Он выглядел лет на пятьдесят, и его лицо было почти такого же пепельного цвета, как и волосы. Рукой разогнав дым, он облокотился на стол.
— Естественно. Но другая сторона этой проблемы состоит в том, что мы тоже хотим быть уверенными. В вашей искренности, в решимости. Можем ли мы быть уверенными в них?
— Не можете.
— Ну вот, вы и сами понимаете…
— Но я могу, а это главное. Я знаю, что проделал немалый путь…
— Путь к чему?
— Не “к чему”.
— Простите?
— Не к чему, а от чего.
Дрю кивнул в сторону окна, выходившего на шумную улицу Бостона.
— От всего? От мира?
Дрю не ответил.
— Неудивительно, в этом и состоит жизнь отшельника. В удалении от житейской суеты, — сказал отец Хафер и пожал плечами. — Но ведь отрицание само по себе ничего не значит. У вас должны быть какие-то позитивные мотивы. Нам нужно не просто бегство, а искание чего-то.