Он носил грубую власяницу, что имело целью раздражать его кожу. Временами это доставляло ему удовольствие — по крайней мере, в ощущении внешнего мира появлялось какое-то разнообразие. Искушаемый им, он тогда молился с удвоенной силой или, стиснув зубы, хлестал себя веревочной скакалкой.

Он не должен был отвлекаться. Он пришел сюда, чтобы наложить на себя епитимью. Он хотел одиночества.

Поверх власяницы он носил белый балахон и монашеский наплечник с белым капюшоном. В тех редких случаях, когда ему приходилось участвовать в общих ритуалах или молениях, он опускал капюшон, который закрывал лицо и позволял ему чувствовать себя невидимым.

— Ладно, не будем горячиться, — отец Хафер выдавил улыбку. — Почему бы нам не устроить небольшую передышку? Долгие споры могут укрепить рассудок, но не тело. Что вы скажете, если я предложу вам немного подкрепить силы?

Затушив в пепельнице сигарету, он подошел к шкафу, открыл дверцу и извлек из углубления графин со сверкающей изумрудной жидкостью.

— Может быть, бокал шартреза?

— Нет, благодарю.

— Вас не привлекает его вкус?

— Вообще-то я не…

— Ну так сейчас у вас есть возможность.

— Нет, я не пью.

Отец Хафер сощурил глаза.

— В самом деле? Вас сдерживает какой-нибудь недуг?

— Я никогда не пил без надобности. По роду своей работы я не мог позволить себе никаких излишеств.

— По роду своей работы?

Дрю промолчал.

Отец Хафер взболтал зеленую жидкость и задумчиво посмотрел на него.

— Тогда считайте, что я предлагаю вам еще одну тему для разговора. Мне просто интересно, что вы скажете о качестве этого напитка.

— Шартреза? — Дрю усмехнулся. — Что ж, он недаром заслужил репутацию одного из лучших ликеров. Своим изысканным вкусом, увы, не изведанным мною, он обязан корню дудника.