Ухо болит от бесконечных телефонных разговоров. Я все утро обзваниваю знакомых и спрашиваю, не видели ли они Калли и Петру. Я позвонила всем, кого вспомнила: соседям, одноклассникам, даже учителям. Девочек никто не видел. Мои собеседники часто умолкают, и я угадываю в их молчании осуждение. Я потеряла ребенка, свое самое драгоценное сокровище. Не доглядела за дочерью, и она пропала. Наверное, все они в душе порицают меня. Сначала при моем попустительстве девочка замолчала, а теперь и вовсе пропала, потерялась. «Что она за мать?» — вот что думают мои соседи, хотя и не говорят вслух. Вслух все желают мне удачи, обещают молиться за меня. Да, конечно, они внимательно осмотрят окрестности. И знакомых тоже попросят искать девочек. Они очень добры.

Надо было расклеить по всему городу листовки еще в тот день, когда Калли лишилась дара речи. Вот что я написала бы: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ прелестный голосок Калли Кларк. Четыре года, но на слух гораздо старше, очень богатый словарный запас. В последний раз ее слышали девятнадцатого декабря, сразу после того, как ее мать упала с лестницы. Пожалуйста, звоните, если вам что-нибудь известно. Нашедшего ждет вознаграждение». Глупо, думаю я, ведь на самом деле я почти не помогла Калли вернуть голос. Разумеется, все, что надо, я сделала. Водила ее к врачу и даже к психотерапевту. А что толку? Она не произнесла ни одного слова. Я всеми силами старалась стереть из памяти день, когда я потеряла ребенка, но обрывки страшных видений являются мне в самые неподходящие моменты. Иногда я выпалываю сорняки в саду и вспоминаю, как мечтала, что, если родится девочка, назову ее Поппи — Маковкой, ведь не могла же я в самом деле называть ее Ледышкой Кексиком Именинным пирогом. Зато Поппи кажется мне самым подходящим для нее именем. У нее были хорошенькие рыжие волосики, да и вся она, когда ее поднесли ко мне попрощаться, напоминала маленький увядший цветочек с красными лепестками. Медики делали все возможное, чтобы спасти ее, но она так и не задышала.