Прошли годы. Родители умерли, жены нашли других; братья и сестры не забывают, но они уже здесь побывали и им ни к чему приходить снова. Молодые погибшие, как правило, не оставили после себя детей, хотя в прошлый раз я встретил здесь дочь солдата – девушку лет двадцати с небольшим, не знавшую своего отца. У меня никогда не было дочери, и мы минут десять восполняли пустоту друг друга, а потом разошлись.

По какой-то ассоциации я подумал о Синтии, о браке, о детях, о доме, об очаге – в общем, о таких вот теплых, ласкающих вещах. Если бы Синтия оказалась здесь, я бы, пожалуй, сделал ей предложение. Но ее здесь не было, и я прекрасно понимал, что к утру успею опомниться.

У Карла были, видимо, сходные мысли: о войне и мире, о смерти и бессмертии. Потому что он сказал:

– Я стараюсь приходить сюда каждый год семнадцатого августа. Это годовщина сражения, в котором я участвовал. – Он помолчал, а затем продолжил: – Бой за шоссе номер тринадцать. Одиннадцатая бронекавалерийская... мишленовская каучуковая плантация... может быть, вы слышали. Тогда много ребят полегло. Я прихожу сюда семнадцатого августа и возношу молитвы за них и благодарю за себя. Это единственный момент, когда я молюсь.

– А мне казалось, что вы ходите в церковь каждое воскресенье.

– В церковь ходят с женой и детьми. – Он не стал продолжать, а я не стал переспрашивать.

Мы повернули и пошли в обратном направлении.

– Значит, вам интересно, что это за человек, которого убили? – спросил он совершенно иным тоном.

– Может, и интересно, – ответил я. – Но знать я не хочу.

– Если бы не хотели, давно бы ушли.

– Я вежливый человек, полковник.

– Мне бы оценить вашу вежливость, когда вы работали на меня. Но уж раз вы так вежливы, будьте любезны выслушать меня.

– Выслушать – значит рисковать, что тебя привлекут к юридической процедуре. Так сказано в учебнике.