И снова воцарилась глубокая тишина, но брат Гаспар почувствовал, что монсиньор страшно нервничает, будто хочет сделать ему какое-то важное признание и никак не может решиться.

— Ты больше ничего не хочешь мне сказать? — спросил он, словно чтобы помочь ему открыться.

Монсиньор улыбнулся, взял Гаспара за руку и ответил:

— Да, хочу.

— Что? — встревожился монах.

— Что ты мне нравишься, брат Гаспар.

— Как? Что ты сказал?

Неожиданно монсиньор встал из-за стола и прижался лицом к шее монаха, обнюхивая его, как змея.

— Что ты делаешь, Лучано?

Лучано между тем одной рукой щупал его грудь, другой ласкал спину, а губы его покрывали шею монаха мелкими поцелуями, нежно касаясь ее языком. Удивление, которое брат Гаспар испытал, оказавшись в новой непредвиденной ситуации, ослабило его рефлексы, и он отреагировал с большим запозданием, чем то было желательно.

— Лучано, — вымолвил он наконец, — можно узнать, что ты делаешь?

Но Лучано ничего не говорил, по меньшей мере — ничего связного: он издавал нечто вроде нежного мяуканья, мурлыкал, и похоть — да-да, похоть — светилась в его глазах.

— Лучано, — повторил монах, — я не расположен терпеть…

— Ложись в кровать. Не хочешь лечь в кроватку, мой мальчик? Мальчик мой, какой ты хорошенький.

По обыкновению резкий, голос его сейчас звучал нервным юношеским шепотком, и он продолжал щупать тело монаха.

— Какой ты сладкий, — говорил он. — Делаешь гимнастику?

— Хватит, Лучано, — властно произнес доминиканец, стараясь остановить монсиньора.

— Мы так довольны, что ты приехал, брат Гаспар, мальчик мой, наш мальчик, какая удача.

— Лучано, прошу тебя.

Но тот не слушал.

— Благодарю Тебя, Боже, — говорил монсиньор, — благодарю Тебя за то, что Ты дал нам этого ангелочка.

Потные ручки монсиньора ласкали живот Гаспара, его волосы, спину, грудь и ляжки, и он покрывал его щеки и шею мелкими, очень нежными, почти детскими поцелуями; дыхание его стало прерывистым, а голубые миндалевидные глаза затуманились восторгом.