Он помнил даже, что пакет и рукава рясы брата Гаспара оставили на дереве влажное пятно, которое добрый и заботливый Филиппо вытер тряпкой, как только доминиканец стал подниматься по лестнице. Нет-нет, он не помнил, чтобы монсиньор Ванини выходил из здания с пакетом, при нем были только два толстых альбома из тех, в которых хранят фотографии, продолжал он свой рассказ, хотя, конечно, подобные сведения не были убедительными и не могли рассеять подозрения брата Гаспара, поскольку, вполне вероятно, Лучано спрятал похищенное под пальто или сутаной. Сам брат Гаспар помнил — слабо, но помнил, — что положил папский доклад на телевизор, и единственным приемлемым объяснением было то, что монсиньор Ванини повел себя как обыкновенный воришка. Больше всего его угнетало то, что он скажет или не скажет кардиналу Кьярамонти, вздумай тот начать расспрашивать его о доверенной ему тайной информации, поскольку притворство перед лицом его высокопреосвященства всегда было вопросом щекотливым. Оставалась возможность отрицать потерю досье, но это означало по уши увязнуть в обвинительном процессе с непредсказуемыми последствиями, а возможно, и выступить против одного из самых могущественных кардиналов — не случайно речь уже заходила о государственном секретаре, — личного слуги Папы, а быть может, столкнуть самого Папу с влиятельной фракцией Кардинальской коллегии, которую нельзя было недооценивать. Наилучшим выходом представлялось открыто расспросить монсиньора Лучано Ванини и даже безотлагательно позвонить на его мобильный телефон, хотя, само собой, вновь выносить его присутствие, его уловки и домогательства казалось не лучшим способом восстановить столь желанное душевное спокойствие, хотя и было необходимо, чтобы преодолеть сомнения, немедля поговорить с ним с той строгостью, какой он заслуживал.