Мужик, скорее всего, не врал, насчет парашюта, я разглядел, — он укутан в желтоватого цвета тряпки, тоже усыпанные листьями. Может, и правда, парашют.

— Подойди ближе, — сказал Федул, — далеко стоишь.

Я сделал шаг, так что головой воткнулся в эти ветки, под которыми лежал Иван Артемьевич, по прозвищу Федул, — и от которого нужно было бежать сломя голову, а не подходить ближе.

— Возьмешь, что дам, — сказал он тише, чем раньше, и тут я заметил, каких усилий стоит ему каждое слово. — Это честно, что ребенку достанется. По совести… Подарок. Что себе оставишь, что продашь где-нибудь. Помни мою щедрость, счастливым тебя сделал. Каждый год в этот день будешь вспоминать меня, и пить за Федула. Я по имени Федул, — для тебя… Каждый год в этот день. Запомнил?

— Да, — сказал я, но как-то по неволе.

— Здесь сумка, — сказал он. — Теперь твоя… Твой фарт, — он показал глазами в сторону от себя. — Бери… Перед Богом… Доброе дело…

Я медлил. Вспотела шея: еще секунда, и я уже не вляпаюсь, — с головой окунусь во что-то такое липкое, что и бежать будет бесполезно. Это было озарение, момент истины, посетивший меня в самый нужный момент… Но, должно быть, я и на самом деле был сплошное дите, — потому что не ринулся стремглав к шоссе, не показал рекорд по бегу на средние дистанции, а почему-то остался стоять в том же месте, столб столбом, или, вернее, остолоп остолопом.

— Возьми — повторил он…

И тут я увидел, — он ни за что не отдаст то, что хочет подарить мне. Что-то в его глазах изменилось, они стали безумными и пустыми, как у хищного зверька. Я протяну руку, — он укусит ее.

Это продолжалось мгновенье, не больше, — знакомая пелена появилась в них снова. Все-таки он был отбит и, наверное, на самом деле летел восемь километров почти без парашюта.