Что-то сильно дернулось в животе, — и вся моя генеральская уха, все мои кулинарные ухищрения оказались в одну секунду на невинной лесной траве, по которой ползли по своим делам трудолюбивые муравьи… Тошнота подкатывала снова и снова, — что-то еще выливалось из меня, что я не готовил на обед, а, должно быть, съел далеко в прошлой своей жизни. Что-то еще и еще… Так много, оказывается, во мне было всякого дерьма.

В себя я пришел, только когда вышел на обочину шоссе, и мимо прогрохотал огромный трейлер, который так ревел, что, наверное, у него там было два несмазанных дизеля, а не один.

Сизые выхлопы, которые он оставлял за собой, докатились клубами до меня, — подействовав получше нашатырного спирта. Я даже повеселел: жизнь продолжается!.. Подальше, подальше от этого проклятого места, а там кто знает, может, моя распроклятая полоса уже закончилась, и все продолжится в самом наилучшем виде?

Я вышел на шоссе в удачном месте, почти на автобусную остановку. На противоположной стороне виднелся покосившийся забор дачного поселка, за ним — куча малюсеньких крыш. Народная сельхозобитель, — реликт коммунистического прошлого, времен всеобщей уравниловки.

Но — наш президент Путин, наша партия — Единство, наш напиток — Данон — утренняя свежесть… То есть, хочу сказать: времена несколько переменились.

На лавочке под навесом оставались места, старушка, с тележкой на колесиках у ног, подвинулась, и я сел, поставив на асфальт сумку, а на нее бросив рюкзак и удочки.

Пустой желудок создавал ощущение удивительной легкости. Легкости и какой-то заторможенности одновременно.

Автобуса, наверное, давно не было, потому что почти вся лавочка была занята, и еще трое молодых ребят сидели за навесом на бревне, — жара их не брала.

— Давно ждете? — спросил я старушку.

Та посмотрела на свои ржавые часики, у которых стрелок-то было не разглядеть от древности, и сказала: