И Римо все острее сознавал опасность. Царапины и порезы сменились ранами, которые превратились в шрамы, после чего он научился уворачиваться от летящих ножей. Только когда ученик достиг в этом полного совершенства, Чиун перешел к следующему уровню: умению обращать нож против нападающего.

И сейчас Римо мгновенно отступил в сторону, развернулся и, прекрасно отработанным движением поймав кинжал – он сразу же понял, что это кинжал, ибо свист был чуточку громче, чем от стилета или охотничьего ножа, – использовал инерцию его полета, чтобы направить в обратную сторону.

Холодное оружие, острием вперед, полетело в того, кто его метнул. Это называлась: «Вернуть обратно гневную монету».

Кинжал с глухим звуком вонзился в стену.

Под его подрагивающей костяной рукояткой, пригнувшись, заливался веселым смехом какой-то человек.

– Отлично, Белый Тигр! Отлично!

Нападающий выпрямился. Лицо его походило на лучезарный медный гонг; миндалины темных глаз сверкали добродушным весельем.

– Что ты здесь делаешь, Кула?

Монгол Кула быстро поднялся по лестнице и в знак приветствия развел свои могучие ручищи в стороны.

Отскочив, Римо ускользнул от его медвежьих объятий.

– Где Чиун? – спросил он, держась на безопасном расстоянии. От еды и питья, которые употребляют монголы, сквозь поры их кожи просачиваются неприятные запахи, которые Уильямс предпочел не вдыхать.

– Готовит нам чай, как полагается всякому доброму хозяину. – Монгол подозрительно покосился на белого. – Ты не рад меня видеть?

Римо и сам толком не знал. Он по возможности избегал всякого общества: каждый раз, когда Чиун принимал гостей, дело обычно заканчивалось неприятностями.