— Ну куда это годится, — сказала Йоланда, отпирая дверь. — Мать-одиночка.

Каждый день старая Йоланда испускала один и тот же стон. Камилла входила, клала почту и продукты на стол. Потом пожилая дама, непонятно почему, согревала ей молоко, словно грудному младенцу.

— Меньше народу — больше кислороду, — заученно отвечала Камилла, усаживаясь.

— Ерунда. Женщина не должна жить одна. Даже если от мужиков одни неприятности.

— Проблема в том, Йоланда, что от баб тоже одни неприятности.

Эти фразы, слово в слово, они уже произнесли раз по сто, но Йоланда явно об этом не помнила. Последнее замечание повергло толстуху в задумчивое молчание.

— Получается, — сказала Йоланда, — что лучше жить порознь, раз от любви одни неприятности и у тех, и у других.

— Возможно.

— Но ты, детка, тоже не ерепенься. Потому что в любви нельзя делать что хочется.

— Йоланда, кто ж тогда делает за нас то, что нам не хочется?

Камилла улыбнулась, но Йоланда только посопела в ответ, водя тяжелой ладонью туда-сюда по скатерти в поисках несуществующих крошек. Кто? Могучие, молча договорила за нее Камилла, зная, что Йоланде повсюду чудится рука могучих-повелителей-наших — она культивировала свою личную языческую мини-религию, но не распространялась о ней, боясь, как бы ее у нее не отобрали.

Камилла замедлила шаг за восемь ступенек до квартиры. «Могучие», — подумала она. К ней приставили парня с кривой улыбкой, который торчит в чулане на ее лестничной площадке. Не такой уж и красивый, если не зацикливаться на этом. Красив как черт — если сдуру позволишь себе задуматься. Камилла всегда попадалась на затуманенные взгляды и вкрадчивые голоса — именно так она задержалась на пятнадцать лет в объятиях Адамберга и поклялась себе туда не возвращаться.