— Да, — киваю я с надеждой: тон у нее такой энергичный, что кажется, вот сейчас последует какое-то чудесное объяснение всему.

— И никто в вашем доме вас не узнает.

— Именно.

Она отворачивается, постукивает ногтем по рулю и добавляет совсем тихо, глядя в ветровое стекло:

— И вы пробыли трое суток в коме после удара головой.

— При чем здесь это? Я тот же, что и до аварии. Вы свидетель. Только вы… — начинаю я и осекаюсь.

— Только я?.. — подхватывает она, явно готовая принять любой довод в мою пользу.

Я качаю головой, сглатываю, в горле ком. Моя последняя надежда рассыпалась в прах.

— Никакой вы не свидетель. Я назвал вам свое имя, только когда очнулся. До аварии вы ничего обо мне не знали, кроме того, что я ехал в аэропорт Шарля де Голля и очень спешил.

Ее молчание подтверждает то, до чего она все равно рано или поздно додумалась бы сама. Я чувствую, что только в одно она готова верить — в мою искренность. И, если я потеряю ее доверие, у меня не останется больше ничего.

— Значит, получается, — подводит она итог, — вы ничем не можете доказать, что он — не вы.

— И что из этого следует? — огрызаюсь я, даже не пытаясь скрыть раздражение. — Что у меня амнезия? Вы же сами видите, что нет: наоборот, я помню абсолютно все!

— Может, вам только кажется, что вы помните… Может, вы забыли, кто вы на самом деле…

Она сказала это очень мягко, подбирая слова, чтобы не обидеть: таким голосом врач, дабы не поступиться ни честностью, ни человечностью, сообщает больному, что он обречен. И, накрыв ладонью мою руку, ласково добила меня:

— Такое бывает.

— Да, бывает.

Она даже вздрогнула от моего холодного, решительного тона. Я прошу ее дать мне мобильный телефон. Она смотрит, как я набираю номер, который вспомнился без малейшего усилия.