Черт побери. Она совсем забыла о практических занятиях. Еще одна причина, чтобы злиться на Майкла.

Третье сообщение поступило в 23.32. Долгое молчание. На заднем фоне Хлоя услышала шорох, словно приглушенный звук разрываемой бумаги, затем какой-то мужчина тихо произнес насмешливым певучим голосом: «Хлоя. Хлоя. Где ты, Хлоя?»

Снова молчание, треск. Она слышала дыхание, затем на другом конце провода повесили трубку.

Это было странно. Она несколько секунд неотрывно смотрела на автоответчик.

«Это все сообщения».

Наверное, звонил кто-то из ее группы. Известно, что они занимаются допоздна. Вероятно, это Роб или Джим, которые просто хотели подшутить над ней. Ребята решили, что она ко времени их звонка уже вернулась, прекрасно проведя вечер, пока они сидели в аудитории, и захотели подтрунить над ней, поскольку она пренебрегла занятиями. Явно надеялись, что она прослушает это послание, находясь в компрометирующей позиции. Вот оно что. Она нажала на кнопку на автоответчике.

«Сообщения стерты».

Хлоя забралась под одеяло, подложила подушки под спину и взяла письмо отца. Она была единственным ребенком, и для родителей ее отъезд на учебу в Университет Святого Иоанна стал настоящим ударом. И еще большим ударом оказалось ее недавнее сообщение о том, что она не собирается возвращаться. Ни мать, ни отец не любили Нью-Йорк. Хлоя выросла в небольшом городке в Северной Калифорнии. Для них было немыслимо выгуливать собаку по заасфальтированной дороге, жить в высотном, пятидесятиэтажном здании, не более чем в тридцати футах от соседа в другом таком же. Для них это было точно так же неприемлемо, как проживание в иглу. Мать Хлои звонила два или три раза в неделю, просто удостовериться, что дочь не ограбили, не изнасиловали, она не подверглась разбойному нападению и не стала жертвой преступников в большом городе, логове трех миллионов воров, насильников и бандитов. И конечно, ее отец писал письма.