Даже ты не понял. Я скажу понятнее: большевики гораздо честнее и чище многих из тех, чья репутация здесь считается незапятнанной. Они расплатились со мной честно и сполна за все, что я ввез в Россию и построил в России за те десять лет. О них сейчас помнят только «грабь награбленное». А я помню другое. Правда состоит в том, что в живых осталось не так много людей, знающих достаточно, чтобы меня судить. И вот как раз они не стали бы этого делать.

– Я тоже бизнесмен, Арманд. Я издатель. Мне нельзя просто взять и убить правдивую статью, которую сдал мой журналист, просто потому что мы друзья и я тебе верю. Это будет очень вредно для бизнеса. А ты, значит, и не споришь с тем, что это правдивая статья? Вот в ней написано, например, что коллекция Фаберже и прочих русских штучек, которую ты привез из России, была на самом деле не твоя, а ты просто продавал ее как агент большевистского правительства. Это – правда?

– Я как раз пытаюсь тебе объяснить, Мэлколм: в России не бывает черного и белого. Это не черно – белая страна. То, что ты сейчас сказал, и правда, и неправда. Пойдем со мной, я тебе кое-что покажу.

И Хаммер отворил дверь в дальней стене кабинета. Форбс последовал за ним с любопытством коллекционера, ожидающего увидеть что-то не – обычное. Но к тому, что открылось его взгляду в полутемной комнате, уставленной повернутыми к стене холстами, председатель Мэлколм определенно не был готов.

Посреди комнаты на столике, на который был направлен луч софита, он увидел серебряную двухколесную повозку, без всякого усилия влекомую серебряным же ангелочком, игриво оглянувшимся на свой груз, – золотое яйцо дюйма четыре в высоту, увенчанное крупным сапфиром – кабошоном. Блестящую поверхность яйца пересекали четыре «меридиана» из бриллиантов.

Москва, 2013 год

С сорок пятого этажа стеклянной башни в «Москва – «Сити» открывался совершенно московский, грязновато – праздничный вид на стройку, помойку, нарядный автотрафик, рубероидные крыши и золотые купола. Хоть это было и не вполне по протоколу, Иван Штарк встал со стула и подошел к окну, которое в этой переговорной заменяло стену: когда еще доведется посмотреть на город с такой вполне птичьей высоты?