— Энергия в нем мощная.

— Да не энергия. Кровь, наверное, пьет чужую.

Чан уже вдохновенно расслабился, небрежно махнул рукой.

— Может быть: если сорок человек в Гонконге постреляли.

— Ты меня не поддевай: молод еще.

Генерал беззлобно показал подчиненному тощий кулачок.

— Нехорошо. Я старый человек, плохо переношу смерть.

Но Чан продолжал оперативно философствовать.

— Чисто по-человечески они правы. Распоясались не монахи. Банды под вывесками всяких там «Триад» переходят все границы условности.

Закон для них уже не становится преградой.

— Что ты мне гнусишь, уважаемый. Или я меньше твоего знаю, кто больше попирает законы: банды или твои любимые братья-монахи. Одним можно убивать, потому что они хорошие. Другим нет: потому что они загодя уже преступники.

— Если бы закон надежно защищал конституционно всех, монахи не брались бы дружно за оружие. Их трудно поднять на вендетту. А так, — полковник по старой привычке оглянулся на дверь, — кто может и умеет, тот всегда защищается.

— Слушай, вольнодумец, все-то у тебя свое на уме. Думается мне иногда, что ты не второй, так третий человек в государстве.

Полковник нагнулся к своим бумагам, но дьявольская улыбка не сходила с его хитрого лица.

— Что ты там хихикаешь, неблагодарный. Не прячься от судьбы.

— Я думал, что вы об этом и так знаете.

— О чем?

— Ну-у, о том что я далеко не последний товарищ в Поднебесной.

— Смотри мне, не последний. Доиграешься. Теневой в постели: так теперь никого не боишься.

— Нет, почему же. Потому и стремлюсь на время в Америку, чтобы после свежо и непредвзято взглянут на свою любимую родину.

— Болтливым стал. Через неопределенную клеточку будешь созерцать небо любимой родины. Ну, хорошо, брат Чан, отдохнул на бюрократическом стуле, теперь честно отвечай: почему в Америку хочешь?