– Пожалуй, нет.

– Он читал лекции о месмеризме для врачей. Демонстрация его техники гипноза, мягко выражаясь, не оправдала ожиданий. Я считал де Мейера скорее ярмарочным фокусником, а не врачом.

Я снова отошел от стола и повернулся к хозяину дома. Мне не хотелось обсуждать с ним проблемы месмеризма.

– А что же альбом? Кто еще видел его, кроме Гассмана?

– Думаю, никто. Я храню его в библиотеке в загородном доме, под замком. В клинике Монтроуз Гассман порой показывал мне альбомы, что забирал у отца. Доктор Гассман придерживался теории, что они могут пролить свет на его душевное состояние. Сам я никогда не показывал альбомы никому из родных. Мы не часто разговариваем об отце, и, уж конечно, не о последних годах его жизни.

– О таком не говорят, – откликнулся я, поскольку не придумал ничего лучше.

– Именно так. Из-за этого люди могут начать опасаться за самих себя. Наследственность и все такое.

– Но вы сохранили альбомы? – спросил я.

– Из сентиментальных побуждений. К тому же отец был талантливым художником. Даже опередил время. Знаете, он проектировал прекрасные здания для завода в Эдинбурге.

– И никто не мог знать о случившемся? Никто не присутствовал, когда вы вырвали страницу?

– Нет. Полагаю, Гассман мог описать кому-нибудь эту сцену, но самого рисунка не видел никто. Видите ли в этом-то и проблема. Вы знаете, над чем я сейчас работаю, – да все это, впрочем, знают. Это письмо может привести меня к настоящему открытию, если это не подделка.

Так вот в чем дело. Я понял, к чему он клонит: пытается вовлечь меня в какие-то спиритические расследования, которые не только отнимут у меня время, но и навредят моей репутации.

– Но ведь это, вполне вероятно, и есть подделка.

Я всматривался в лицо Конан Дойла. Доказательство истинности спиритизма стало для него чуть ли не профессиональным интересом. Он посвятил ему всего себя, при этом лучше, чем кто-либо другой, знал, насколько это вредит его репутации.