Эта Ширли Мейер не случайно напомнила о гитлеровской агрессии. Тем самым она как бы подтверждала, что враждебности предшествует раздражение. Белмонт-то не уловил связи. Улыбка Курта сползла с лица. Он-то все понял. Тогда ему было четырнадцать, он учился в Англии, потому что его отец читал лекции в Лондонской экономической школе, и тень войны, несмотря на возвращение Чемберлена из Мюнхена с «миром на все времена», наползала на Европу.

Древняя история, так отозвался о тех временах Чак Белмонт.

Для поколения, без эмоций воспринимавшего свастики, железные кресты, немецкие каски, — возможно. Но не для Курта, три года проведшего в английской армии. Конечно, тогда он был совсем другим. Война в пустыне в сорок втором году, высадка на Сицилию. С тех пор Курт Холстид разительно изменился.

Он миновал Лонгакрес-авеню, посмотрел на темное поле для гольфа. Жаль, что он не играл в гольф, живя у самого поля. Может, в воскресенье им с Паулой следует возобновить прогулки по окрестностям. В последнее время они предпочитали играть в теннис. И уже два года не гуляли по лесу.

Курт притормозил, свернул на подъездную дорожку, подкатил к крыльцу. Выключив двигатель, посидел несколько минут, прислушиваясь к потрескиванию остывающего металла и кваканью лягушек в канаве. Ширли Мейер заставила его вспомнить прошлое. Не такое уж плохое было время. Постоянное общение со студентами способствовало тому, что даже недавнее прошлое быстро забывалось. Молодежи всегда казалось, что их проблемы уникальны в истории человечества, а потому их решение возможно лишь на основе новых идей.

Курт в который уже раз взглянул на часы — почти полночь, — вздохнул, вытащил из кармана ключи, поднялся на крыльцо. В гостиной покачал головой, увидев стоящую на кофейном столике бутылку красного вина. Ну что плохого в том, что ему нравится вечером выпить стакан-другой вина? Зря Паула на него сердится. Он прошел в коридорчик, заглянул в библиотеку, где горел свет.