Но Егора мало занимало происходящее. Кинув во время своего выступления взгляд со сцены в зал, он с облегчением увидел ту, которую искал. Изящная брюнетка с гордо посаженной головой, гладко причесанной на прямой лад, сидела в первом ряду, расположившись для удобства несколько боком, и внимательно смотрела на него. На ней было изумрудное платье, нитка белого жемчуга и белые туфли на высоком каблуке. Подчеркнутая безыскусность наряда словно оттеняла ее оригинальную, во французском стиле, красоту, а матовое сияние плеч с равной силой притягивало взгляды и мужчин и женщин, сидевших за ее спиной. Но она, казалось, ни на кого не обращала внимания и держала себя так, будто в зале никого, кроме нее, не было, что невольно внушало мысль о некоем особого рода опыте, берущем начало не столько в преимуществах воспитания, сколько в качествах, заложенных самой природой.

Поймав взгляд Егора, она ответила ему ободряющей улыбкой, а когда он сел рядом, прошептала с искренней тревогой в голосе:

– Что с тобой?

– Нам надо поговорить, – сказал Егор.

На сцене в эту минуту выступал с хвалебным словом маститый писатель – в патентованных сединах и бородавчатых брылах, столь хорошо известных стране, – и Егор рисковал оказаться неучтивым. Но ему, казалось, было безразлично, что о нем подумают.

– Жанна, я так больше не могу, – сказал он, не скрывая своего отчаяния.

– Егор, прошу тебя, потерпи, – прошептала Жанна. – На нас смотрят. После поговорим.

Егор посмотрел в ее голубые глаза и, как всегда, поддался их спокойной, как речной поток, власти. Он перевел дух и в течение следующего получаса, опустив веки, молча выслушивал все, что говорили выступавшие, аплодируя или же сохраняя почтительное внимание, – в зависимости от того, что делала в ту или иную минуту Жанна. Мыслями же он был далеко, и, возможно, об этом ему следовало пожалеть, ибо выступавшие не скупились на краски и излили на него дождь из славословий и изъявлений дружбы и желания сотрудничать – естественно, едино лишь во благо российской культуры.