— Петуния, что ты делаешь здесь? Он что, продолжает тебе нести эту чушь, что он наплел про своих никчемных родителей? Надеюсь, ты ему не поверила, дорогая? Он хочет, чтобы мы были к нему снисходительны и простили его за то, что он напал на Дадли год назад.

— Нет, Вернон. Я как раз выговаривала ему за ту ересь, которую он нам наплел в кухне. И запретила ему вообще разговаривать с нами, если мы его не спрашиваем.

— Вот и хорошо, дорогая! А ты, наверно, подумал, что мы испугаемся той шайки придурков, которые нам угрожали на вокзале, да? Поэтому решил наплести нам всякую чушь про то, что ты слышал, как…

— Замолчите! — крикнул Гарри. — Не смейте никогда оскорблять при мне моих родителей, не смейте, слышите?!

Гарри почувствовал, что в нем вновь проснулась злость на Дурслей, несмотря на то, что тетя Петуния говорила ему в последние несколько минут.

— Вернон, дорогой, оставь его, — взмолилась тетя, вставая на пути мужа и пытаясь его не допустить к Гарри. — Ты же не хочешь неприятностей с теми людьми, а они, по-моему, очень опасны. Если они узнают, что ты кричишь на Гарри или, не дай бог, ударишь его, я боюсь предположить, что они могут с нами сделать. Давай оставим его на растерзание его совести, что он пытался играть на нашей доброте и постараемся забыть про все это…

— Да… да, Петуния, ты права, дорогая. Я… я не хочу, чтобы эти идиоты причинили вред кому-либо из нас, — хватит с меня хвоста у Дадли и раздутой Мардж под потолком. Пошли, дорогая, у меня появилась идея прогуляться вместе с Дадликом в парк, чтоб он отвлекся от тех мыслей, которые пытался ему навязать этот гаденыш. Тетя Петуния бросила последний тяжелый взгляд на Гарри.

Дурсли вышли из комнаты.

Гарри присел на стул возле письменного стола и взял в руки фотоальбом, который для него сделал Хагрид в конце его первого года в Хогвартсе. Гарри листал альбом, в котором были только фотографии его родителей, Сириуса и друзей.